«Неужели реально можно обидеться на всю жизнь из-за копеечной игрушки?» – недоумевает Лера

— …Катя, твоя мама говорит, что ты квартиру купила сама, без ипотеки… Слушай, ты просто герой. Я тебя поздравляю! Ты настоящая молодчина! Знаешь, я тебе по-хорошему завидую. В тридцать пять ты уже и карьеру офигительную сделала, и полмира объездила, и на жилье заработала…

— Ты …правда так думаешь? – Катя недоверчиво посмотрела на двоюродную сестру Валерию.

— Ну конечно! – с жаром сказала та. – Я горжусь такой успешной сестрой, как ты…

— Правда? Ну… приходи когда-нибудь в гости. Посмотришь, как я устроилась.

— Я с удовольствием приду. И ты к нам с Денисом приходи тоже. Давай договоримся на следующие выходные? Я тебе потом скину адрес, ты же не знаешь даже, где мы живем… Странно, правда? Мы вроде сестры с тобой, а даже адресов друг друга не знаем…

— А ты знаешь, почему? – прищурилась Катерина.

— Нет, не знаю, — осторожно ответила Валерия. – Я вроде бы не помню ничего плохого между нами…

…Они сидели в кафе, на юбилее общей пожилой родственницы. За столом шумели гости, звучали тосты, поздравляли именинницу, которой исполнилось восемьдесят лет. Родня съехалась со всех концов города.

И вот надо же было такому случиться, что Леру посадили рядом с двоюродной сестрой Катей. С той самой Катей, всю жизнь не хотела с ней общаться, постоянно задирала нос, при редких встречах даже здоровалась сквозь зубы. Она и на празднике поначалу сидела рядом с Лерой молча, вытянувшись, как струна. Лера сама сделала первый шаг, вспомнив мамины слова про то, что Катя недавно квартиру купила – поздравила сестру, высказала ей свое восхищение. Была готова к тому, что Катя не ответит, смерив ее презрительным взглядом, по своему обыкновению. Но Катя внезапно расслабилась:

— А я помню. Очень хорошо помню, почему у нас с тобой так, – сказала Катя, и посмотрела на сестру так, будто наконец дождалась подходящего момента для разговора, который носила в себе много лет.

Катя была старше на три года. Сейчас ей уже тридцать пять. Родственницы, не чужие люди. Но с самого детства между ними словно стояла невидимая стена.

Какое-то время в детстве они даже учились в одной школе, Лера постоянно видела Катю в коридорах, в столовой. Та проходила мимо, словно рядом никого не было. Лера пару раз даже специально здоровалась.

— Привет, Катя!

В ответ — холодный взгляд и молчание. Однажды Лера пожаловалась тете Свете, Катиной матери.

— Теть Свет, а чего Катя со мной не здоровается?

Та пожала плечами.

— Да у нее зрение плохое. Может, не разглядела, не увидела тебя просто.

Лера тогда удивилась. Какие проблемы со зрением? Очков Катя не носила никогда. Да даже если допустить плохое зрение, то слух что, тоже с проблемами? Сколько раз Лера пыталась ее окликнуть, подойти – бесполезно. Катя отворачивалась и проходила дальше.

С годами ничего не изменилось.

На семейных праздниках они сухо здоровались и расходились. При этом с остальными людьми Катя общалась вполне нормально. Не душа компании, конечно, но обычный человек. Именно поэтому Валерия всегда думала, что причина в ней. Может, когда-то случайно обидела. Может, сказала что-то не то. Может, мама с тетей поссорились, а дети попали под раздачу.

Но никаких объяснений никто никогда не давал. И сама Лера ничего такого не помнила.

И вот спустя тридцать с лишним лет Катя вдруг сама заговорила.

— Помнишь, как твоя мама нас в цирк водила?

Валерия нахмурилась.

— Нет.

— Хм. Ну да, может, и не помнишь. Тебе тогда года четыре было, совсем мелкая. А я только-только в школу пошла...

Катя взяла со стола бокал с минералкой и сделала глоток. Валерия молчала.

— В фойе продавались всякие игрушки. Ерунда копеечная. Носы поролоновые на резинке, ободки с ушами. Все дети просили купить. Ты тоже просила, и твоя мама купила тебе и нос, и ободок. Я набралась наглости, и тоже спросила: а мне? А тетя Наташа ответила: ты уже большая девочка, зачем тебе эта ерунда.

Валерия растерянно посмотрела на сестру.

— И поэтому ты на меня обиделась?

— Ну да. На тебя и на твою маму. Ты напялила на себя этот нос и весь вечер мне язык показывала у своей мамы за спиной… Ты не представляешь, как мне тогда было обидно.

Лера невольно улыбнулась.

— Кать, ну это же ерунда какая-то... Просто нос, цена которому три копейки…

И тут же поняла, что зря это сказала. Лицо сестры изменилось.

— Вот именно. Для тебя это был просто нос.

Некоторое время они сидели молча. Потом Катя заговорила снова.

— А потом мы ехали домой на метро. Помню прекрасно. Полвагона детей были в этих дурацких носах и ушах. Даже те, кто старше меня.

Она нервно крутила в пальцах салфетку.

— А я сидела и делала вид, что мне все равно. А потом несколько дней ревела дома.

— Из-за носа?

— Да не из-за носа!

На них уже начали оглядываться родственники. Катя понизила голос.

— Ты правда не понимаешь?

Валерия молча пожала плечами.

— Мне было семь лет. Ребенок. Я попросила такую же ерунду, как у тебя. Стоила она копейки. Но тебе купили, а мне нет.

— Потому что ты была старше.

— На три года!

Катя покачала головой.

— Для взрослого человека это мелочь. Для ребенка — нет.

Валерия почувствовала раздражение. Тридцать пять лет женщине. И она до сих пор помнит какой-то поролоновый нос из цирка. Но одновременно что-то внутри неприятно кольнуло.

— Знаешь, — тихо сказала Катя, — наверное, сейчас это смешно звучит.

— Немного.

— А мне тогда казалось, что меня унизили.

Лера смотрела на сестру и впервые видела не высокомерную родственницу, а маленькую девочку, которая много лет назад почувствовала себя лишней. Но принять это до конца все равно не могла.

— Кать, ну ладно, ты обидеться тогда. Но потом-то?

— А потом я просто решила держаться подальше. От тебя и от твоей мамы.

— Тридцать лет?

— Получается, так.

Разговор закончился странно. Они не поругались, но после него Валерия чувствовала себя так, словно узнала какую-то семейную тайну. Весь вечер она крутила в голове эту историю.

Дома рассказала мужу. Тот сначала рассмеялся.

— Серьезно? Из-за носа она устроила тебе бойкот?

— Вот и я так сказала.

— Ну бред же.

Но потом задумался.

— Хотя знаешь... Может, она не нос помнит. Может, она помнит чувство…

Прошло уже несколько дней после юбилея. Лера все вспоминала тот разговор. С одной стороны, ей по-прежнему кажется диким хранить такую обиду десятилетиями и переносить ее на человека, который вообще ни в чем не виноват.

С другой — все мы иногда помним вещи, которые другим кажутся смешными и незначительными. Особенно если они случились в детстве.

Но не до такой же степени?

Как считаете, это нормально: всю жизнь помнить детскую обиду и лелеять ее в душе? Или Лера просто обесценивает чувства сестры, не понимает, потому что случилось это не с ней?

Что думаете?